КняжнаАнастасия
На золотой летающей тарелке
Написаны 20-22 февраля 2014 в качестве стандартного для любого автора по Треку исполнения пре- и пост-ТМП. В огромной степени опирались на цикл T'hy'la Мэтти и на De profundis автора Rhaegal (перевод от Анны Карениной).



Прикладная педиатрия

24 декабря 2266г.

В браке с человеком принципиально другой профессии есть ряд существенных недостатков, о которых доктора Леонарда Маккоя никто предупредить не догадался. Когда все начиналось, он думал о разнице в возрасте, о том, что Паше может надоесть один и тот же партнер, о том, что чувства рано или поздно остынут - Чехов на все аргументы упрямо поджимал тонкие губы и лез в атаку снова и снова, опровергая все докторские предположения на свой счет, пока не добился полного и абсолютного себе подчинения. Сам мальчишка стеснялся своей неопытности и боялся сделать что-нибудь не так - заметив это, Леонард раз и навсегда объяснил, что эталонов в отношениях не бывает. Все это было и прошло, обычные для их ситуации нестыковки сглаживались и исчезали, и порою даже казалось, что из них получилась идеальная пара, а если и не идеальная, то уж всяко лучше, чем дурацкий брак с Мириам.

Но с другой стороны, Мириам, по крайней мере, не носило по галактике дольше недели.

Примерно такая мысль беспорядочно забилась в голове у Маккоя, когда бледная, истерзанная высокой температурой Джо посмотрела на него совершенно больными глазами и попросила привести к ней Пашу, потому что она ужасно скучает и вообще скоро умрет и хочет попрощаться.

- Разве что на шаттле, Lo'n', - в ответ на переданную просьбу покачал головой Чехов, - Мы за пределами Солнечной, никто поворачивать уже не станет. Даже ради Джо.

- Да я-то понимаю, что не станут. Ей это как объяснить? - Леонард к тому моменту уже был близок к тому, чтобы начать биться головой об экран голофона.

- Скажи как есть, - посоветовал Паша, - Она пять лет провела в космосе, должна понимать.

Маккой только вздохнул в ответ. С его точки зрения, было бы намного лучше, если бы девочка не видела проклятого межзвездного пространства еще лет пятнадцать.

Череда болезней, которые обычно приходят намного раньше и переносятся намного легче, была вполне естественной реакцией одиннадцатилетнего ребенка на возвращение в естественную среду после долгого пребывания в стерильной атмосфере звездолета. Джо еще неплохо справлялась: крошка Хели, ранее в жизни не бывавшая на Земле, свалилась на двое суток раньше и почти не приходила в сознание. Ничем особенным им обеим это не грозило: объективно, следовало всего лишь переждать первые приступы, а потом лечить как обыкновенную акклиматизацию. Но родители, естественно, волновались, а Леонард в силу профессии нервничал вдвойне, и поэтому целыми днями без устали метался между палатами девочек, стараясь как мог облегчить их страдания, коршуном следил за медсестрами, приносившими лекарства, и в конце концов довел себя до полного изнеможения.

Пожалуй, так даже лучше.

Лишние мысли в голову не лезут.

- Идите домой, доктор, - мягко предложила ему сестра Торрес, - Одну ночь мы за ними как-нибудь присмотрим.

- Идите сами, - устало отозвался он, - Джо плачет по ночам, а Хели ужасно капризничает, когда в сознании. Я сам с ними побуду.

- Вы прямо всем отцам отец, - рассмеялась она, и безумно хотелось ее осадить, но сил на это уже не было. Отец, как же... Бросил дочь, когда она еще едва умела говорить. Подмахивал все заявления о вывозе с Земли, не глядя - думал, там сплошные курортные планеты, а оказалось, Мириам таскала девочку за собой в очаги эпидемий. Первые полгода едва ли виделся с малышкой чаще раза в день - на обязательном медосмотре, а заботу и прочие исконно отцовские обязанности свалил на мгновенно влюбившегося в нее Чехова. Потом, правда, исправился, и короткая детская память отпустила ему все грехи, но никто не был в силах избавить начальника медслужбы Энтерпрайз от неумолчного чувства вины.

Вот теперь еще Пашу отпустил некстати. Дурак.

В попытке скрыться от обвиняющих темно-синих глаз дочери, Маккой отобрал у нянечек поднос с лекарствами и повез в палату к Скоттам.

Ухура - ее продолжали называть так даже после замужества, столь сильна оказалась привычка - спала на диванчике для посетителей, тревожно хмурясь сквозь дрему. За ту неделю, что ее дочь лежала в лихорадке, Нийота сильно похудела и как-то внезапно растеряла добрую половину своей привлекательности. Леонард мог ее понять: вся их команда, ставшая семьей, внезапно оказалась разбросана по свету, и каждый впервые за пять лет остался со своими проблемами один на один. Скотти и Чехова подхватили чуть ли не у самого трапа Энтерпрайз и сразу отправили на месячный тест-драйв бета-Фаррагута. Сулу отправился выхаживать старуху-мать и мог вырваться к обожаемой крестнице хорошо если на час в день, и то большую часть этого времени спал, положив голову на сложенные на постели малышки руки. Даже вечно вольный, как птица, Кирк, и тот сутками разбирал бумаги и оформлял отказ от повышения: идея стать адмиралом, хотя и самым молодым в истории, ему не нравилась настолько, что ради отсрочки назначения он был готов пожертвовать всем, включая свободное время.

- Разбудить? - предложила Торрес, заметив, как задумчиво Маккой смотрит на молодую мать.

- Еще не хватало, - нахмурился он, - Вы свободны, сестра, я принял дежурство.

Проводив взглядом неизменно послушную помощницу, он поворчал немного сквозь зубы - ни одна здешняя медсестра не могла сравниться с Чепэл, а та ушла на курсы повышения квалификации и через пару лет грозила стать ему очередной серьезной головной болью - и взялся откупоривать бутылочку с сиропом. Заведомо бессмысленное занятие, учитывая, что Хели лежит без сознания с кошмарной температурой и способна принимать лекарства только из шприцов.

- Давай я, - тонкие легкие руки Нийоты накрыли его ладони.

Маккой вздрогнул.

- Не заметил, что ты проснулась, - буркнул он, высвобождаясь. Прикосновение смущало и вызывало приступ иррациональной неприязни.

Паша обожает его руки.

Иногда даже кажется, будто он любит руки Леонарда больше, чем самого Леонарда.

Нелепость какая... Руки как руки.

Ухура села на постель у ног дочери, украдкой протирая глаза.

- Если не хочешь отдыхать, - заметила она, - Иди к Кирку. Ему ты нужнее.

- А что с Кирком? - удивился Маккой, - Я что, нанимался возить до кроватки Его Пьяное В Честь Не-Повышения Величество? Я врач, а не таксист.

Глаза у нее разом потемнели, став почти черными. Гнев? Горе? Жалость?

- Он принял повышение, - сообщила она так тихо, как иные говорят о смерти.

Да, в общем, в случае Джима это так и было.

- Лен, - Нийота глубоко вздохнула и, кажется, едва удержалась, чтобы снова не схватить его за руки, - Спок улетел на Вулкан.

В этих простых словах Маккою почудился страшный грохот вмиг рухнувшего всей тяжестью на плечи мироздания.

- Когда? - едва вымолвил он разом помертвевшими губами.

- Пять дней назад.

Кажется, у него еще один пациент. О котором он благополучно забыл, распыляясь на проблемы, которые можно было бы решить и без него.

Терзаемый совестью, Леонард наспех плеснул в лицо пригоршню воды из-под крана в лаборантской, накинул на плечи кожаную куртку и выбежал из больницы, на ходу ловя аэрокар.

В Сан-Франциско шел снег. Не такое уж частое явление, чтобы Маккой не заметил его через окно, но ощущение холодного острого ветра, вышибшего дух из легких, оказалось совершенной неожиданностью для доктора и его легкой одежды. Снег крутился вокруг противными белыми мошками, кусал лицо, забивался за воротник и в рукава, оседал на волосах и таял мерзкими мокрыми каплями, заползавшими за шиворот.

А еще он был белый.

Как стены в больнице.

- Куда едем? - лениво пыхнул в лицо сигарным дымом небритый бомбила, которого в любой другой ситуации Маккой обошел бы десятой дорогой.

Теперь же он только слегка поморщился и запрыгнул на переднее сидение, едва не задохнувшись от тяжелого смрада кожзама и перегара внутри.

- Риверсайд, Айова.

Бомбила как-то странно хмыкнул и, совершенно правильно истолковав выражение лица своего пассажира, лихо вдарил по газам.

Молитвами мрачного Леонарда путь до дома Кирков (даже не понадобилось указывать точный адрес: парень сам остановился именно там, где было нужно - видимо, врач в кожаной куртке поверх белого халата мог ехать в Риверсайд только к Джиму) занял меньше двух часов.

- Вы, того, - ни с того, ни с сего сказал водила на прощание, - Вправьте уже мозги парню. Пятые сутки его привожу сюда из разных штатов, каждый раз пьяного как матрос.

И, оставив ошалевшего Маккоя на дороге у дома, укатил куда-то на восток по шоссе.

И денег не взял.

Убийственная манера Джима устраивать друзьям сюрпризы не отказала даже в таком его состоянии.

Обалдеть можно.

В прихожей доктора встретила кромешная тьма и абсолютно непроницаемая могильная тишина. В голову сей же час полезли разные неприятные (еще более неприятные, чем до того) мысли: кадры из хорроров и детективов, страницы из учебника анатомии с указанием смертельных доз алкоголя, помертвевшие глаза Спока, когда они оба в очередной - в тысячный, наверное, раз - стояли над развороченным телом капитана и пытались понять, как сшить все это так, чтобы оно работало.

В ноздри полез фантомный резкий запах крови.

Джима он обнаружил в гостиной. Великий исследователь, молодой веселый бог с золотыми глазами и широкой белозубой улыбкой, он валялся на полу, закинув одну ногу на тахту и заведя руки за голову, и едва слышно сопел в неверном пьяном сне.

- Тьфу твою мать, - проворчал Маккой, игнорируя острый укол жалости в сердце, - Хоть бы храпел из вежливости.

- Я семь лет прожил со Споком в соседних каютах, - неожиданно просипел в ответ Кирк, - И давно научился не храпеть.

- Джим!

Вся напускная суровость быстро слетела с доктора. Такие деформации голоса были верным признаком растущей аллергической реакции.

Тихо ругаясь, он с усилием затащил безвольное тело лучшего друга на тахту. Кирк был окутан горько-кислой вонью пива и блевотины. Ни крови, ни чего покрепче пива - совершенно для него не характерно, но объяснимо: очевидно, все финансы, включая последний гонорар и мамину заначку, были просажены в предыдущие пять дней, и осталась одна мелочевка, на которую нормально не напьешься.

- У тебя аллергия на солод, кретин, - мрачно сообщил Маккой просто для того, чтобы хоть что-нибудь сказать. Новостью для Джима это заключение не было: в шестой раз притащив своего капитана в лазарет после отравления конфетой с ореховым сиропом, Спок счел своим долгом нудеть у него над ухом день и ночь до тех пор, пока весь список запрещенных веществ не был выучен наизусть и сдан, как зачет, лично сестре Чепэл.

Опять, черт возьми, все упирается в эту зеленую сволочь, не имеющую ни мозгов, ни совести.

- Ему это нужно, Боунс, - тихо сказал Кирк, и руки доктора, потрошившего домашнюю аптечку, дрогнули.

- Зачем он это? - больше от осознания, что Джим все равно ни о чем другом говорить не сможет, чем от действительного любопытства спросил он.

- Кхолин'ар, - со странным придыханием еле слышно просипел тот, - Полное вытравление эмоций.

Чего-то подобного следовало ожидать.

Ничего такого никто из них не ждал.

К концу пятилетки Спок уже был почти человеком. Только-только научился улыбаться и перестал делать вид, будто не понимает идиом стандарта. Привык быть галантным с женщинами и дружелюбным (по-вулкански дружелюбным, конечно) с офицерами. Начал получать видимое удовольствие от общения с наивной Джо и шебутной Хели. Что, ну что могло толкнуть его так, чтобы захотелось все это из себя выдрать?!

И хоть бы попрощаться зашел...

Джим покосился на Маккоя тусклым, болотно-зеленым от тоски глазом и вдруг издал странный звук, будто внезапно поперхнулся непонятно чем.

Если бы Леонард в тот же миг не вколол ему наконец-то найденное лекарство, опередив развитие опухоли, Джеймса Тиберия в день торжественного повышения хоронили бы на местном кладбище. Прямо под символичным памятником отцу.

- Больно, Боунс, - вымолвил мальчишка-капитан, и доктор знал, что речь совсем не о физической боли, - Мне тридцать два, а я уже живой мертвец.

- Молчи уже, - с обреченной лаской вздохнул тот и провел раскрытой ладонью по его грязным светлым волосам. В такие минуты Джим Кирк никогда не выглядел на тридцать два. Лицо у него становилось настолько по-детски беспомощное, что хотелось уложить его в кроватку вместе с девчонками и прочитать им всем одну и ту же сказку, чтобы поскорей заснули.

- Я его поцеловал, - прерывающимся голосом признался Джим, - И он ушел. Насовсем ушел.

- Ох, малыш...

Маккой сел на пол у изголовья тахты и успокаивающе перебирал пальцами пряди волос своего капитана, слушая горячечный бред безнадежно разбитого сердца, пока их обоих не накрыло тяжелой лапой сна.

Завтра утром Джей Ти возьмет себя в руки. Примет холодный душ, переоденется в чистое, бодро хлопнет Леонарда по плечу и отвезет обратно в Сан-Франциско на своем аэробайке, а потом весь день будет возиться с Хели и Джо, которые при виде него мгновенно оживут, позабыв о слабости. Вскоре его, молодого и дерзкого, пышущего силой и здоровьем, официально назовут самым юным адмиралом в истории, и горе утонет без следа во вспышках голокамер и бесконечных интервью.

И только доктор Маккой, выдающийся хирург из Джорджии, будет знать, что в воскресную ночь перед Рождеством этот любимчик удачи первый раз в жизни вслух признается в собственном бессилии перед судьбой.

- Это был тот самый безвыигрышный сценарий, Боунс, - скажет он сквозь сон очень тихо.

Так тихо, что совсем нетрудно будет сделать вид, будто ничего не расслышал.

На дне Пандоровой шкатулки

12 сентября 2268г.

Серые клубы прозрачного дыма скопились уже в таком количестве, что в невозможно тесной комнатушке стало почти невозможно различить четкие очертания чего-либо. Дым был везде - обжигал горло и легкие, пропитывал собой ткань белого адмиральского мундира, оставлял желтые разводы в стакане воды на столе.

Так и сдохнуть недолго.

Кажется, это была пятнадцатая или двадцатая папироса за вечер.

Или за ночь.

Джим не следил за временем.

Горький запах табака стал единственным напоминанием, что он все еще жив. Несмотря на все неприятности, с поразительным упорством находящие именно его непутевую голову, несмотря на слишком быстрый карьерный рост и кучу недругов, разбросанных по всей Галактике, жив и дышит вот этим самым удушливым табачным угаром, и отравленная кровь бьется в венах все теми же ровными, уверенными толчками, не собираясь останавливаться.

Хотя в этот раз они были близки.

Чертовски близки.

Конфликт с Виджером - нет, с Вояджером, самым настоящим Вояджером-6! - благополучно разрешился около десяти часов назад. Для Флота ценой стали пара незначительных царапин на корпусе Энтерпрайз и жизни двух старших офицеров командования. Для Джима речь шла о прежде всего о критическом для корабля общем коэффициенте повреждений - с таким послужным списком его серебряную леди уже вполне могут отстранить от активной службы, загнав в резерв, и это будет настоящая катастрофа.

- Что поделать, друг, - вздыхал на эту тему Скотти, - Она все еще наша, но уже далеко не девочка. Двадцать лет - это тебе не шутки.

- Но она ведь все еще вершина нашей технической мысли? - со слабой надеждой спрашивал Кирк, хотя и сам прекрасно знал ответ на этот вопрос.

Скотти смотрел на него с печалью и жалостью.

- Месяц назад был утвержден проект NX-2000. Трансварп, разгон до девятой скорости, класс - тяжелый крейсер. Пять лет, Джим, больше не дам: как только этот красавец сойдет с верфи, Энтерпрайз отправится в отставку.

Что ж, пять лет - это срок.

Возможно, удастся выпросить на это время еще одну исследовательскую миссию.

Джим скривил губы в усмешке. Кого он обманывает. Без своей команды ему такого испытания не пережить. Без Маккоя, который весь в своих профессорских делах и не вылезает из больницы, а если и вылезает, то только ради того, чтобы Джо не забыла, как он выглядит. Без Ухуры, которая и в недолгие-то полеты выходит без восторга, потому что ведет группу связистов высшего класса в Академии и терпеть не может пропускать собственные пары. Без Скотти, в конце концов - куда он без жены-то?

Без Спока, опять же.

Кирк нахмурился от одного только воспоминания о Споке.

Со Споком все было очень сложно.

Конечно, он все-таки вернулся из своего добровольного заточения. Просто разыскал их, как только пришло задание по Виджеру, прилетел на шаттле и вошел на мостик, как ни в чем не бывало. "Адмирал, предлагаю вам свои услуги в качестве первого помощника" - отодвинув при этом обиженного Деккера, как стоящий на дороге пень. "Я услышал некий зов от того объекта, к которому вы направляетесь. Возможно, он сможет дать ответы на некоторые мои вопросы" - вместо нормального объяснения. "Это простое чувство..." - чтобы дойти до такой мелочи, ему понадобилось подставиться под мощный разряд по мозгам и получить нейронный шок.

А может, и не мелочи.

Что он имел в виду под простым чувством? На какое-то мгновение оглушенному потоком самых разных чувств от облегчения и обожания до страха снова потерять Джиму показалось, что он понял. Что их сердца бились в одном ритме, что любовь у них одна на двоих, нерушимая, и теперь все будет хорошо. Но с тех пор прошло почти полсуток, и демоны сомнения уже успели растерзать все светлое внутри, оставив лишь кровавое месиво и неумолимое желание сократить себе жизнь еще на пару лет бутылкой виски и парой пачек дешевых кошмарных папирос.

Чем он и занимался с достойным себя мазохистским удовольствием.

Что, интересно, сказала бы сейчас мама?

А мама Спока?..

Джим вздрогнул от этой мысли. Несмотря на все свои самоубийственные выходки, встретиться с леди Амандой вот прямо сейчас, чтобы узнать ее мнение, ему не хотелось.

Дверь с тихим шипением отъехала в сторону, и на фоне освещенного коридорными лампами прямоугольника, нарушая тихое уединение Кирка, замаячила высокая худая фигура, которую он не перепутал бы ни с кем другим, даже будучи пьяным намного сильнее, чем сейчас.

- Признаюсь вам честно, Джим, - закрывая лицо ладонью в попытке защититься от густого вонючего дыма, заметил коммандер Спок, - Запрашивая у компьютера информацию о местонахождении действующего адмирала Звездного флота, я никак не ожидал услышать в ответ координаты кладового помещения на нижних палубах.

Кирк быстрым точным движением отбросил папиросу в ведро для мытья полов и вскочил. Сердце забилось сильно и глухо, кровь ощутимо прилила к щекам - не то от самого присутствия вулканца, не то от жгучего стыда перед ним. Наверное, закуривший, безнадежно увязший в депрессии старый друг - это действительно не совсем то, чего ждешь, возвращаясь в мир после долгого отшельничества.

А Спок, в отличие от Маккоя, например, еще и к дыму не привычен.

- Прости, - неловко засуетился Джим, - Давай выйдем отсюда. Ты же задохнешься тут к черту.

- Едва ли ты истребил здесь совсем весь кислород, но, действительно, уже близок к тому, - согласился вулканец, - На обзорной палубе сейчас никого нет. Идем туда.

Перспектива оказаться с ним наедине на обзорной палубе вызвала у Джима приступ внутренней нервной дрожи, постепенно переходящей во вполне себе физическую лихорадочную трясучку. И если в первый момент, выходя из тесной кладовки, он хоть как-то отвлекся на слепящий после нескольких часов сидения в темноте свет, до слез режущий глаза не хуже раскаленного дыма, то в стерильно белом лифте, где так органично смотрелся Спок и так неправильно - он сам, сдерживаться стало почти невозможно.

Руки била уже откровенно крупная дрожь, и дыхание стало частым и тяжелым, и справиться с этим Джим не мог.

Оставалось только надеяться, что вулканец спишет это на виски и папиросы.

Наверное, не будь эта эскапада далеко не первой и даже не десятой за последние два года, Кирка и правда шатало и трясло бы после такого количества принятого яда.

Сухая прохладная рука легко и естественно, будто так и надо, легла на его запястье. По рукам вверх и до самого сердца прокатилась нежная волна тепла и приязни.

- Ты запустил себя и подверг большой опасности, - негромко заметил Спок, и эти простые слова, сказанные тем же тоном, что и отчеты о состоянии корабля несколькими часами ранее, показались Джиму самым страшным упреком в жизни.

А потом вдруг накатила такая ярость, что чувствительный вулканец отдернул руку, будто обжегшись.

- Я же молчу о том, что ты чуть не угробил себя заживо, - прошипел Кирк, отчаянно стараясь сдержаться и не натворить лишнего. Голова болела все сильнее, пересохшее горло саднило от дыма и алкоголя, во рту стояла неистребимая острая горечь. Захотелось развернуться и забиться обратно в кладовку, довести себя до последнего предела и сдохнуть, наконец, чтобы больше никогда не чувствовать этой тянущей любви в груди, этой жгучей обиды и ужаса потери. Когда остроухий коммандер успел так мощно въесться ему в душу, перекроить его под себя и неразрывно привязать к себе невидимыми цепями? Когда Джеймс Тиберий стал зависим от кого-то, кто способен просто взять и бросить его, не попрощавшись?

Пропавшее было ощущение присутствия и защищенности вернулось. Спок, быстро справившись с собой, мягко, но крепко взял его за руку и переплел их пальцы, игнорируя тяжелые волны адмиральской злости. Боль исчезла, подавленная железной вулканской волей.

- Джим.

Накатило чувство дежавю. Такое с ними уже было. Лифт, слепящая злость и растравленные раны на душе, полный контакт, абсолютное доверие - и неожиданное облегчение, как лучший на свете подарок. И вот это самое чуть хрипловатое тихое "Джим", интимное, личное, резко и за шкирку вытаскивающее из вязкого отчаяния.

Двери разошлись перед ними, открывая вид на прозрачную толстую стену гиперстекла, единственно отделяющую их от ледяного космоса.

При виде вечного бесстрастного пейзажа Кирк остыл мгновенно и окончательно. Только теперь он понял, почему Спок увел его именно сюда. Конечно, этот черт детально знаком с его психологией - с реакциями, отношениями, ассоциациями, воспоминаниями. То время, когда вулканец терялся от необходимости простейшего общения и делал ошибку за ошибкой, то подпуская Джима к себе, то чертовски неудачно отталкивая неловким движением или словом, давно уже прошло.

Это осознание пролилось бальзамом на сердце.

- Прости, - с несвойственным ему глубоким смирением вздохнул Кирк, - Я сегодня сам не свой.

- Ты имеешь на это право.

Джим бросил на Спока короткий взгляд из-под ресниц. В естественном неуловимом свете космоса тот казался еще привлекательнее, чем был до ухода. На мостике адмирал успел заметить только то, как Гол иссушил стройное вулканское тело и заострил черты лица, исказив и обезличив раньше столь явные человеческие черты. Теперь же он увидел, что на самом деле из этого образа никуда не делись выразительные глаза, тонкие красивые губы и жилистые крепкие руки с узкими ладонями не воина, но художника. Пройдя через все испытания, назначенные самому себе, Спок стал походить на полупрозрачного призрака, пришедшего из далекой полубессознательной мечты.

Чертовски желанного, соблазнительного призрака, которого хотелось забрать себе, спрятать в сундуке и никогда никому не отдавать и не показывать.

Твою мать, Спок.

- М? - привыкнув к своему новому, предельно корректному секретарю Сонаку (мир его праху), Джим уже и позабыл, как забавно взлетает эта бровь в выражении не то любопытства и недоумения, не то тонкой черной вулканской иронии.

Хотя минутку...

- Я что, сказал это вслух?

Надо завязывать с выпивкой. В двадцать лет такие промашки еще простительны, но в тридцать четыре скорее возвещают о приходе раннего маразма.

- Сказал, - согласился Спок, - И не развил свою мысль. Я заинтригован.

- Да иди ты к черту, - беззлобно фыркнул Кирк. Выплескивать все прочие свои мысли и чувства наружу было все еще страшно. Вулканец по-прежнему держал его за руку, защищая от неприятных ощущений - и на взгляд Джима это уже было намного больше, чем они могут себе позволить.

- Твоя глубокая убежденность, - вдруг сказал Спок, не отрывая взгляда от россыпи близких и далеких звезд, - В невзаимности твоих ко мне чувств - это апогей свойственной тебе нелогичности.

Только теперь Джим вспомнил о контактном характере вулканской телепатии.

- Твою мать! - уже осознанно ахнул он, поспешно выдергивая руку из твердой, но ненавязчивой хватки длинных зеленоватых пальцев, - Хоть бы предупредил, блин!

- Зачем? - Спок совершенно спокойно посмотрел на него и очень своеобразно усмехнулся, едва-едва дернув уголком губ; если бы Кирк не знал его, как облупленного, он бы этого даже не заметил, - Я не вижу в тебе ничего для себя нового, лишь окрепшее и разросшееся старое - то, к чему ты сам меня допустил.

Неоднозначность этого заявления так задела Джима, что его покинуло всякое стеснение.

- Трудновато, знаешь ли, освежать чувства, - съязвил он, - Когда после первого и единственного поцелуя их объект сваливает на соседнюю планету выжигать из себя эмоции. И кроме того...

Договорить ему не дали.

Не так легко обвинять кого-то, кто чрезвычайно целомудренно и немного неумело, но все же целует тебя обалденно теплыми губами, до того годами являвшимися тебе во снах.

Может, это и не рай на земле.

Но зато лед тронулся.

Так может, все еще может быть хорошо?

"Завтра же бросаю курить", - решил Джим, очень-очень слабо уловив ощущение горечи собственных губ, принадлежащее Споку.

@музыка: Loreena McKennitt - Full Circle

@темы: Рейтинг G - PG-13, Домашний очаг